ОБРАЗ «ВУЛЬГАРНОГО ЧЕРТА» В ТВОРЧЕСТВЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО И А.П. ЧЕХОВА

Писатели достаточно часто обращаются к популярному в устном народном творчестве (а позже и в литературе) образу черта, который занимает особое место среди демонических персонажей. Это «низшее» инфернальное существо, «специализирующееся на мелких пакостях», зачастую комическое (в отличие от «высшего» существа — Сатаны, фигура которого, в большинстве случаев, трагична и который творит зло в крупных масштабах). Первый образ сформировался «в области низовой культуры», второй — «в литературе серьезной, духовной» [2, 5].

Особенной «популярностью» образы народной демонологии пользуются в эпоху романтизма. Так, в традициях фольклора рисуют своих чертей Н. Гоголь («Сорочинская ярмарка», «Ночь перед Рождеством» и т. д.), А. Пушкин («Бесы», «Сказка о попе и работнике его Балде»). «Мелкий бес» появляется в творчестве М. Лермонтова («Пир Асмодея», «Сказка для детей») и других писателей, сохраняющих за ним статус «искусителя», стремящегося погубить душу человека и часто им же и обманутого.

В литературе II п. XIX — I п. XX века возникает образ «пошлого черта». Именно этот инфернальный тип является предметом исследования в данной статье.

«Демоническая тема» в литературе не осталась без внимания исследователей (работы С. Зенкина «Писатель в маске монстра», Ю. Сандулова «Дьявол», М. Ямпольского «Демон и лабиринт», Ж. Батая «Литература и Зло», Л. Щитовой-Романчук «Творчество Годвина в контексте романтического демонизма», Ю.Грузина «Инфернальный герой русской прозы ХХ века. Истоки. Типология. Трансформация», А. Косенко «Инфернальный персонаж фольклорного генезиса в прозе А.Чехова» и др.).

В работе Ю.В. Грузина [2] проанализирована проблема генезиса инфернального героя, его трансформации в мифе, фольклоре и литературе Европы и России. Особое внимание литературовед уделяет оригинальным чертам демонического героя русской литературы XIX — начала XX века и новейшей массовой литературы.

Актуальность данной статьи предопределена необходимостью всестороннего освещения русской литературной демонологии, определения специфики художественного воплощения образа «пошлого черта» в произведениях Ф. Достоевского и А. Чехова (в культурно-литературном контексте). Такой подход позволяет расширить представление об особенностях творческого метода писателей, выявить определенные литературные тенденции трансформации «демонической темы».

Цель данной статьи — определить специфику художественного воплощения образа «пошлого черта» в романе Ф. Достоевского «Братья Карамазовы» и «малой прозе» А. Чехова.

Задачи: определить дифференциальные признаки «пошлого черта» как типа инфернального персонажа; охарактеризовать черта Карамазова как «пошлого» носителя инфернальности (Ф. Достоевский «Братья Карамазовы»); определить специфику трансформации образа «пошлого черта» в творчестве А. Чехова.

Развитие научной и философской мысли породило в недрах литературы теорию расщепления зла на обычное (социальное) и потустороннее, что привело к формированию и активному функционированию в русской литературе двух основных типов инфернальных героев.

Первый тип – сверхъестественное демоническое существо. Это канонизированный романтиками персонаж.

Второй тип – демон, который персонифицирует социальное зло. Это «пошлый черт», «мелкий бес», представленный героями прозы З. Гиппиус, Ф. Сологуба, неинфернальными по происхождению героями Л. Андреева. Эти персонажи нередко по своему происхождению – люди, но они занимают место носителей деструктивности, то есть инфернальных героев [2, 23].

Во многом именно в этом направлении осуществляется трансформация данного инфернального персонажа в прозе Ф. Достоевского (черт Карамазова по сути является «прародителем» всех «пошлых чертей» русской литературы) и А. Чехова.

«Пошлый черт» впервые возникает в романе Ф. Достоевского «Братья Карамазовы». Образ беса, являющийся Ивану Карамазову, – максимально снижен, комичен: это «дрянной мелкий черт» [3, 201]. На это, в первую очередь, указывает его внешний вид. Черт Карамазова похож на льстеца-приживальщика (на нем «поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды пиджак, грязноватое белье, а «физиономия» «складная и готовая, судя по обстоятельствам, на всякое любезное выражение»» [3, 2]). Если у большинства литературных предшественников Ф. Достоевского бес является в своем естественном обличии (с рогами и копытами), то у автора «Братьев Карамазовых» образ черта предельно антропоморфен (тенденция «разоблачения лживости сатанинской красоты» [5, 2]). Как обычный человек, он парится в бане и прививается от оспы.

Черт дразнит Ивана, представлявшего дьявола в своей легенде как величественного, страшного и умного духа: «Ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями, предстал в таком виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?» [3, 135]. Дух небытия – самозванец: это не Люцифер с опаленными крыльями и не величественный Мефистофель, а бесенок «из неудавшихся», воплощение мировой скуки и мировой пошлости [5, 293].

Черт Ивана Карамазова мечтает о «чудесном очеловечивании», т. е. «опошлении» (он хочет стать восьмипудовой купчихой). Он сознательно пытается отречься от своего статуса «инфернального злодея». Если Мефистофель у Гете – «часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла» [1, 20], то черт Карамазова – «единственный человек, который любит истину и искренно желает добра» [3, 92]. Он даже порой хочет пропеть Богу «осанну», но вовремя останавливается, понимая, что тогда весь мир закончится.

Не следует забывать, что инфернальный собеседник Ивана – это всего лишь произведение его собственной больной души, частица его собственного Я. Все, что мучает Карамазова, что он презирает в себе и ненавидит, воплощается в сниженном образе черта [5, 269], являющемся его «темным двойником», «тенью».

Сниженность образа черта достигается Ф. Достоевским также путем создания эффекта «обманутого ожидания»: сообщество инфернальных персонажей предстает как преувеличенная в своем приземлении копия человеческого социума [2, 10].

Черт, рассказывая о своем мире, не скрывая, что: «… сплетен ведь и у нас столько же, сколько у вас, даже капельку больше, а, наконец, доносы; у нас ведь тоже есть такое одно отделение, где принимают известные сведения» [3, 155].

Общество чертей «заражено» теми же пороками, что и человеческое. И, возможно, этой «пошлости» они научились именно у людей.

Таким образом, демоническое в «Братьях Карамазовых» теряет исключительно ужасный характер и становится будничным, обычным, но от этого не менее отвратительным и страшным.

Традиции Ф. Достоевского в русской литературе продолжает А. Чехов. С «пошлым чертом» мы встречаемся в его произведениях «Сапожник и нечистая сила» и «Беседа пьяного с трезвым чертом».

В «Беседе пьяного с трезвым чертом» А. Чехов, как и Ф. Достоевский, негативные явления современного ему общества переносит на «тот свет», словно указывая на их универсальность: Сатана не интересуется делами своего ведомства, а черти, не получающие жалованья, вынуждены красть провизию, предназначенную для грешников («Только и живем доходами …. Поставляешь грешникам провизию, ну и … хапнешь …») [8, 339]. Явившийся отставному коллежскому секретарю Лахматову черт состоит «чиновником особых поручений» при «адской канцелярии» Сатаны, живет на казенной квартире и берет взятки.

«Пошлый черт» Лахматова неприметен, стыдлив, явно заискивает перед собеседником, как и бес Карамазова («черт нерешительно подошел к Лахматову и, подогнув под себя хвост, вежливо поклонился» [8, 92]). Он пьет его водку и сморкается в «Ребус».

Неоднократно встречающийся в фольклоре и литературе мотив «вочеловечивания» инфернального существа «перевоссоздается» А. Чеховым в комическом аспекте: черти, «поступившие в люди», сотрудничают в периодических изданиях, женятся на богатых купчихах и превращаются в уважаемых людей.

А. Чехов, как и Ф. Достоевский, «осовременивает» традиционный образ искусителя в соответствии с казенной обывательской средой, буквально доказывая шутливый тезис беса Карамазова: «Я сатана, и ничто человеческое мне не чуждо» [3, 5].

В «Беседе пьяного с трезвым чертом» писатель рассказывает, как перед активным, изобретательным человеческим злом «нового времени» блекнет зло «старое», традиционно персонифицированное инфернальными персонажами («Пути добра нет уже, не с чего совращать. И к тому же люди стали хитрее нас… Как я могу вас учить украсть рубль, ежели вы уже без моей помощи тысячи цапнули?») [8, 4].

Потребность в мотивировке фантастического, которое тем или иным образом могло бы сочетаться с общей установкой на естественное изображение характеров и ситуаций, появляется уже в литературе романтизма. Наиболее устойчивые приемы такой мотивированной фантастики — сон, слухи, галлюцинации, сумасшествие, сюжетная тайна» [6, 72].

У А. Чехова, как и у Ф. Достоевского, явление черта объясняется вполне обыденно. Черт Карамазова — всего лишь плод его больного воображения, черт Лахматова появляется после того, как коллежский секретарь выпивает «шестнадцатую рюмку» водки. Комична также природа «двоемирия» рассказа «Сапожник и нечистая сила»: заказчик — пиротехник во сне глупого и пьяного Федора оказывается «нечистым», способным исполнять все его желания [9, 6].

В основе данного произведения – широко распространенный в фольклоре и литературе мотив «дьявольского договора». На кону — человеческая душа, а персонаж, искушенный дьяволом, представляется в большинстве случаев, трагической жертвой жестокой судьбы, ошибки или роковой страсти. Однако у А. Чехова мифология «искушения» оказывается «невостребованной»: сапожник сам обращается к черту с предложением сделки. Вновь звучит мысль о том, что обычное для «нечистого» занятия (совращение людей «с пути добра на стезю зла») в современном мире утрачивает свою актуальность. «Первым делом следовало бы перекреститься, потом бросить все и бежать вниз; но тотчас он сообразил, что нечистая сила встретилась ему в первый и, вероятно, в последний раз в жизни и не воспользоваться ее услугами было бы глупо» [9, 110].

Таким образом, у Чехова страшны не черти, не ад, а то, что человеческие мечты о богатстве, об обеспеченном быте оказываются сильнее желания спасти свою душу.

Следовательно, в своем творчестве Ф. Достоевский, а следом за ним и А. Чехов, обращаются к популярному в устном народном творчестве травестированному образу черта. Это «низшее» инфернальное существо, «специализирующееся» на мелких пакостях, часто комичное. Об этом свидетельствует его поведение и внешний вид. «Пошлый черт» как Ф. Достоевского, так и А. Чехова, стыдлив, неприметен, явно заискивает перед собеседником. Встречающийся в фольклоре мотив «очеловечивания» инфернального существа писатели перевоссоздают в комичном плане («осовременивание» и «очеловечивание» нечистой силы, представление ада как преувеличенно приземленной копии обыденного человеческого социума). Традиция подобной трансформации образа «пошлого черта» будет продолжена писателями рубежа XIX – XX веков (Ф. Сологуб, Л. Андреев и др.).

1. Гете И. Фауст. – М.: Художественная литература, 1986. – 766 с.

2. Грузин Ю. В. Инфернальный герой русской прозы ХХ века. Истоки. Типология. Трансформация.: Дис…канд. филол. наук : 10.01.02. – К., 2001. – 231 с.

3. Достоевский Ф. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 8 томах. — Т. 2 – М.: Правда, 1985. – 355 с.

4. Ильин И. Понятия добра и зла – http: // www.ruslit.ru

5. Иван Карамазов // Энциклопедия литературных героев.- М.: Аграф, 1997. – С. 269.

6. Косенко А. А. Инфернальный персонаж фольклорного генезиса в прозе Чехова // Вісник Запорізького національного університету. Філологічні науки. – 2005. — №3. – С. 70-74.

7. Мефистофель/ /Энциклопедия литературных героев.- М.: Аграф, 1997. – С. 293.

8. Чехов А. П. Беседа пьяного с трезвым чертом // Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. – М.: Наука, 1977. – Т. 4. – С. 338-339.

9. Чехов А. П. Сапожник и черт // Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. – М.: Наука, 1977. – Т. 7. – С. 222-228.

Николова А. А., Боброва О. И. ОБРАЗ «ПОШЛОГО ЧЕРТА» В ТВОРЧЕСТВЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО И А.П. ЧЕХОВА Запорожский национальный университет