По набросанным прямо на грязь доскам бежал под дождем Дормидонт Непомнящий, по прозвищу «Рука». Бежал, спотыкался и кричал:

-Сейога! Сейога! Сейога! - А добежав, схватился единственной рукой за свежепостроенный дом без двери и заорал:

-Где ты, гнида хломая, ядлена мать!

-Чего тебе? – Произнес молодой светловолосый парень, свесившись с крыши.

-Баб везут! Дай кастет мой, Хлистом Богом молю. Отдам!

-Откуда знаешь, что везут?

-Поучик Клавке казал, а Клавка мне по секьету, я челвонец скопленный околоточному сунул –он меня в список внес! Дай кастет. Кьест отдам! Не будь падлюкой - будь баатом…

-Не дам. Ты мне его проиграл!

Рука плюхнулся прямо в грязь и забился в падучей – отдай кастет! Жена мне нужна. Я до следующего палохода не доживу.

Сергей Плисак – молодой, хромой и рябой парень вытащил из-за печки тряпочку, развернул и отдал японский кастет Руке.

-Крест оставь. У меня свой есть - он отодвинул руку с нательным. Отдашь потом. А куда ты ее поведешь? - Это же жена вроде. А жить где будешь?

-В балак поведу. Ноэмально. Это ты кулкуль! Холомы себе отгоохал и живешь один. А мы с наоодом! Пойдем со мной – тут же преобразился и приосанился Рука, одев кастет. Можа и тебе достанется?

-Я подожду – отмахнулся Плисак. Еще дверей нет. Двери только к зиме сделаю. Что я жену приведу, а тут ветер гуляет.

-Дуаак! Может тебя завтла падучая свалит, а ты так и будешь без жены! И помьешь. Пойдем?

К пристани, стукнувшись об отбойник, неторопясь прилип чумазый параходик.

-Проходим, каторжные! - Рявкнул усатый рыжий поручик, первый взбежав по сходням-платья получаем венечные –подвенечные, ставим шарайбан и на площадь перед конторой!

С парохода на берег потянулись женщины. Кто в кандалах, придерживая их рукой, а кто – без. Они проходили мимо стола, на котором было навалено много белых платьев. Они брали по- одному, одинаковому бумажному платью , ставили кто подпись, кто крест, а кто и просто палец. И тут же одевали их поверх своих одежд и проходили к конторе – единственному каменному зданию около пристани. Солдатики, что охраняли их от толпы мужчин, уже пару раз ударили особо ретивых мужиков прикладами. А молодой, в чистых сапогах их начальник выстрелил из револьвера, когда шум стал уж совсем громким.

-Пристрелю! – заорал он.- Кто первый б, сунется, того, б и пристрелю! А… хотите? Ведем себя тихо, культурно. Жен вам привезли, а не водки.

Рука стоял в толпе с кастетом и шептал Сереге

-Гля, молодых привезли! Точно!

-Молодые есть? Есть? – спрашивал их одноглазый щербатый дед.

-А тебе что, кандальный? – усмехнулся Рука.

-Отодвинься. Я первей выбираю – ощерился тот.

-На хел тебе баба? Чего ты с ней делать будешь?

-Ощепкова где? Окрикнул писарчук, посмотрев бумаги.

-Я! – из ряда прибывших женщин вышла, звеня кандалами одна. С выбритой правой стороной головы.

-Тебе кроме платья полста плетей полагается и еще десяток. Снимай до исподнего, ложись быстро на бревно! Повезло тебе под дождиком. Под дождиком плеть ласковая. – писать был веселый и прихахатывал.

Высокий человек с острой бородкой и в очках, стоял в стороне. Смотрел. Пару чиновников медленно обходили строй и выбрали себе по одной. Девушки пошли в сторону конторы. Ощепкову пороли.

-Сейчас драться будут – сказал ему сопровождающий человек в бородке пожилой унтер, -господин доктор! Смотрите, интересно.

-Мужиков у нас на каторге и на поселении много, а женщин –мало. На десять мужеского полу – одна.

-А платья им зачем?

-А их сейчас разберут и сразу писарь поженит?

-Зачем? И почему писарь?

-Как можно женщин неженатых тут оставить? Они до утра не доживут. Мужики драться начнут, подерутся, а потом, как уж поженят так все. Так уже жена при муже будет. Перед богом нет, а перед людьми -чья-то. Ее никто не тронет. Окромя супруга.

-Так это подвенечные платья у них?

-Ну, по подобию! Это им от государства забота. Хоть каторжные все. И еврейки даже есть. А платья всем. И даже политическим. ( на последних словах он понизил голос)

Пока Ощепкову пороли, положив на бревно, Рука пустил в ход кастет и получил от деда ножом в бок. И умер тут же в луже.

А самого деда полицейский чин тут же и застрелил. После этого ситуация нормализовалась – толпа стала поспокойней. Женщины, оцепенев стояли в ряд. А мужчины их разбирали. Их запускали по-одному. Они пробегали вдоль строя и хватали кого-нибудь. Некоторые просили пройтись еще раз. Но им не разрешали.

Не взяли только Ощепкову, которая стояла опираясь на стену.

-Руку – зарезали а он в списке был – лишняя –обьяснил писарь. Лишняя и старая.

Хромой – окрикнул полицейский чин Сергея Плисака, который стоял на трупом Руки.

-Хромой, говорю! Оглох! – Жена нужна? Бери битую – самому работы меньше!

Заезжий доктор слушал забивавшего трубку унтер-офицера.

-Людям без веры никак нельзя. Особенно этим. Они без веры звери. Поэтому мы тюрьму и церковь первей остального строим. А сейчас их обвенчают и будет лучше. Будут знать – жена и муж. Одно целое. Детишки пойдут. Вырастут. На земле будут. Бог потому что это сила. Люди ее чуют. А венчать их в церкви нельзя. Поэтому у нас понарошку. Венчание есть, а попа – нет.

На площади выстроились парами мужчины и женщины.

-Ну, берешь? Чо смотришь? Лучше тебе убогому не будет! – засмеялся писарь

Сергей прихромал к женщине и взял ее за руку.

Писарь дописал, поставил кляксу, печать сургучную, встал и с максимальной торжественностью произнес:

-Обьявляю всех мужем и всех женой. Живите счастливо! Баста! – и хлопнул обложкой амбарной книги.

В домике, где вместо двери стояло несколько досок, сидел за столом заезжий человек. Перед ним – улыбаясь, молодой совсем парень и его пожилая жена.

-Сергей Плисак я. По отцу Захарович – произнес молодой парень. Плотник. Как Христос. 20 лет. Ссыльный.

-Мария Ощепкова, господин хороший. У вас книжки нет никакой?

Мужчина с бородкой удивился

-Читать. Читать умею, а нечего. Хоть что мне в утешение тут. Этот (она кивнула на мужа) - хозяйственный, но грамоты не знает.

Доктор достал из портфеля завернутый в бумагу сборник.

«В сумерках» - прочитала женщина. А кто это – Антон Чехов? – не слышала.

-Это я -Сказал доктор.

-Сорок лет живу, а живого писателя первый раз вижу. Спасибо.

Сергей улыбался, пока Чехов записывал их данные. Улыбался, поглядывал на жену, и даже обнимал ее. Ей- поротой, было больно и она ойкнула и скривилась. Сергей отскочил и извинился - Забыл, е-мое! Забыл! Жена у меня есть теперь! А? - он подмигнул доктору.

-А дверь я к морозам сделаю.. – он подмигнул доктору еще раз на прощанье, закрывая за ним доски.

[1] В опросных листах Чехова есть родители Василия Ощепкова.

Василий Ощепков родился на знаменитой русской каторге. В семье каторжан. Запись о браке его отца и матери сделал Антон Чехов. Он рано остался сиротой и попал в группу мальчиков, отправленных в Японию изучать японский язык и культуру, для последующей службы в разведке Царской России. В Японии он закончил семинарию отца Николая (*японского) и за выдающиеся достижения в был принят в легендарный Кодокан самим Дзигоро Кано- основателем дзюдо, где дал клятву Дзю-до. Третьим из европейцев закончил Кодокан, и вернулся на Родину, где служил в разведке. После чего изменил своим православию, изменил присяге и поддержал революцию и большевиков. Провел первый в мире международный чемпионат по Дзюдо и вернулся для работы нелегалом в Японию, под легендой кинопродюсера. Основал Самбо, развив и творчески переосмыслив японскую борьбу, изменяя клятве Кодокана. Единственное, что не предал Василий Ощепков – это свой народ, которому оставил самую совершенную технику борьбы. Именем народа его и обвинили в шпионаже в пользу Японии. Его и всех остальных однокашников по семинарии. Родился на каторге, погиб в НКВД. Не за веру погиб, не за трон, не за государство, не за народ, не за правду, не от рук шпаны или бандитов - за то, что родился на каторге, остался сиротой и был отправлен в Японию, словно древнегреческий герой, проживший жизнь согласно предначертанному. А что ему трон? Что ему царь, что ему монархия- если его родители каторжане и само его рождение - случайность. Что ему Россия, если он ее и не видел, что ему православная вера, если Николай Японский, деятельностью своей нанес огромный вред империи, а известен и почитаем как святой, во что ему было верить и что ему было предавать? Не трусил, не подстраивался, не поступал как выгодно – поступал так как подсказывало сердце и если он видел слабости дзю-до, то оставался предан сути борьбы, ее духу, а не букве. Не люди оказались его соперниками и врагами не коммунисты и даже не НКВД –а само время, и провидение. И поэтому он герой и в древнегреческом смысле и в сказочном русском и его судьба не драма, а трагедия. Он не тот, кто победил или прославился или разбогател, а тот, кого выбрала дорога, предначертанная свыше и тот, кто прошел ее до конца, на каждом перекрестке выбирая путь духа, тот самый, что выбирают великие войны всех мифов всех народов и который написан на дорожном камне – «прямо пойдешь – жизнь отдашь».

Причины снимать про Дальний Восток начала двадцатого века.

-Мало исследованная натура, обладающая визуальной притягательностью.- Уникальный культурный анклав, равный Одессе по оставленному в истории Мифу, только без евреев, а с китайцами, хунхузами, опиумокурильнями и т.д.-Судьба Дальнего Востока, проигранной русско-японской войны, русской каторги и каторжан. -Китайское и японское влияние на Дальний Восток, иная, чем в другой Империи эстетика.