Образ Петра Великого

8 февраля 1725 года умер первый император царской России – Петр Великий. В наши дни отношение к Петру Первому весьма противоречивое. Часто, можно столкнуться с мнением любителей указывать на отсутствие либеральной демократии в средневековой Руси, согласно которому Петр де – кровавый тиран и деспот, такой же, собственно, как Иван IV или Владимир Ленин и Иосиф Сталин. Обычно, такие любители «эльфийского царства» вводят в историю России череду «непревзойденных тиранов», чтобы доказать «ненормальность» нашей истории, «рабскую сущность» народа, покорно терпевшего ТАКИХ правителей, и, вообще, ошибочность существования Российского государства, как такового.

Кто-нибудь, то и дело, старается найти в истории России, в русской ментальности, некую загадочную черту, отличающую Россию от Европы. Далее эту «черту» они страстно предлагают уничтожить, вырезать, ради желанного соединения с «Цивилизованным Западом». При этом не подозревают, что рискуют не только не ввести Россию куда-либо, но лишиться России целиком и навсегда. Так чуть ни произошло в 90-е годы, после разрушения СССР. Известная фраза философа Александра Зиновьева, описывает как раз это оголтелое непонимание либералами, сути своих желаний: «Целили в коммунизм, а попали – в Россию». Но, вернемся в XVIII век.

Картина "Петр I", Валентин Серов, 1907Неслучайно закрепился за царем Петром Алексеевичем, титул – Великий! Как и у любого правителя, столь масштабного по своим деяниям, столь противоречиво отразившимся в будущем, нельзя отрицать сложность фигуры и её фундаментального места в истории, так и сложность фигуры Петра и последствия его царства, со всеми их недостатками, и со всеми безусловными достижениями, нельзя низводить к примитивным рассказам о тирании.

Задыхающаяся Россия, при Петре получившая статус Империи, показала всему миру лицо обновлённого государства, разрушив европейский миф о варварах из Московии. А внутри страны, развернулись небывалые доселе процессы построения нового, передового и модернистского, социально-экономического устройства общества. Выход к морю, сильнейший флот и армия, обеспечили отстающему Русскому Царству экономическую независимость и свободу развития промышленности, науки и образования.

Посмертный романтизированный портрет Петра I. Художник Поль Деларош (1838)

Модернизация никогда и нигде не проходила в один миг – легко и непринужденно. Что уж говорить о такой огромной стране, как Россия? И у нас, параллельно процессам модернизации существовали колоссальные издержки, от которых всегда страдает простой народ. Но сегодня, хотелось бы показать другую сторону этих процессов, как раз на примере Петровской эпохи.

Показать, как именно царь Петр создавал Империю. Насколько он был справедлив, жесток и решителен. Его отношение к народу, к Европе, к России, к войне и к жизни.

Очень красноречиво и образно царя Петра Алексеевича описал в своем масштабном романе «Петр Первый» Алексей Толстой.

Это романтический образ Петра, безусловно, не претендующий на какую бы то ни было историчность. Но, на мой взгляд, Алексей Николаевич гениально уловил черты молодого царя, в меру восхищенного прогрессивной Европой, и всеми силами жаждущего покорить мир, создав лучшее царство – Российскую Империю!

Вот небольшой, очень интересный отрывок из романа Толстого, описывающий отношения Петра к простым солдатам, во время осады города Юрьева в 1704 году (осада Дерпта – ныне эстонский Тарту).

Гравюра с видом шведского Дерпта

Довольно-таки забавная зарисовка простого солдатского быта царя Петра, не так ли?

Вот еще один отрывок, где показано, с одной стороны, восхищение и предельное уважение Петра к европейцам, к европейской науке, прежде всего науке военной, но, вместе с тем, закрадывающаяся ироничная нотка к представителям Европы, а порой и откровенная неприязнь и ожесточение. События, описанные в отрывке, на этот раз относятся к подготовке и взятию русскими войсками шведской крепости Нарвы, в 1704 году.

— Прочел я твою диспозицию, — ничего, разумно, разумно. — Петр Алексеевич вытащил из-под стола план города, развернул — тотчас на него посыпалась мошкара и кара̀моры. — Спорю только в одном: Нарву надо взять не в три месяца, а в три дня. (Он кивнул, поджав губы.)Желтое лицо фельдмаршала вытянулось, будто некто, стоявший сзади, помог ему в этом, — рыжие брови полезли вверх под самый парик, углы рта опустились, глаза выказали негодование.— Ну, ну! Про три дня сказал сгоряча. Поторгуемся, сойдемся на одной недельке. Но больше времени тебе не отпущу. — Сердитыми щелчками Петр Алексеевич стал сбивать тварей с карты. — Места для батарей выбрал умно. Но — прости — давеча я сам приказал: все заречные батареи повернуть против бастионов Виктория и Гонор, ибо здесь и есть пята Ахиллесова у генерала Горна. — Ваше величество, — вне себя воскликнул Огильви, — по диспозиции мы начинаем с бомбардировки Иван-города и штурма оного. — Не надо. у генерала Горна как раз вся надежда, что мы провозимся до осени с Иван-городом. А он нам не помеха, — разве что постреляет маленько по нашим понтонам. Далее, — умно, умно, что ты опасаешься сикурса короля Карла. В семисотом году из-за его сикурса я погубил армию на этих самых позициях. Ты готовишь контр-сикурс, да он — дорог и сложен, и времени на него много кладешь. А мой контр-сикурс будет тот, чтобы скорее Нарву взять. В быстроте искать победы, а не в осторожности. Диспозиция твоя — многомудрый плод военной науки и аристотелевой логики. А мне Нарва нужна сейчас, как голодному краюха хлеба. Голодный не ждет. Огильви приложил к лицу шелковый платок. Ему трудно было гоняться мыслью за силлогизмами молодого варвара, но достоинство не позволяло согласиться без спора. Обильный пот смочил его платок.— Ваше величество, фортуне было угодно даровать мне счастье при взятии одиннадцати крепостей и городов, — сказал он и бросил платок в шляпу, лежащую на ковре. — При штурме Намюра маршал Вобан, обняв, назвал меня своим лучшим учеником и тут же на поле, среди стонущих раненых, подарил мне табакерку. Составляя эту диспозицию, я ничего не упустил из моего военного опыта, в ней все взвешено и размерено. Со скромной уверенностью я утверждаю, что малейшее отклонение от моих выводов приведет к гибельным последствиям. Да, ваше величество, я удлинил срок осады, но единственно из того размышления, что русский солдат это пока еще не солдат, но мужик с ружьем. У него еще нет ни малейшего понятия о порядке и дисциплине. Нужно еще много обломать палок о его спину, чтобы заставить его повиноваться без рассуждения, как должно солдату. Тогда я могу быть уверен, что он, по мановению моего жезла, возьмет лестницу и под градом пуль полезет на стену. Огильви с удовольствием слушал самого себя, как птица, прикрывая глаза веками. Шафиров переводил на разумную русскую речь его многосложные дидактические построения. Когда же Огильви, окончив, взглянул на Петра Алексеевича, то несоразмерно со своим достоинством быстро подобрал ноги под стул, убрал живот и опустил руку с тростью. Лицо Петра было страшное, — шея будто вдвое вытянулась, вздулись свирепые желваки с боков сжатого рта, из расширенных глаз готовы были — не дай боже, не дай боже — вырваться фурии. Он тяжело дышал. Большая жилистая рука с коротким рукавом, лежавшая среди дохлых карамор, искала что-то. нащупала гусиное перо, сломала.

— Вот как, вот как, русский солдат — мужик с ружьем! — проговорил он сдавленным горлом. — Плохого не вижу. Русский мужик — умен, смышлен, смел. А с ружьем — страшен врагу. За все сие палкой не бьют! Порядка не знает? Знает он порядок. А когда не знает — не он плох, офицер плох. А когда моего солдата надо палкой бить, — так бить его буду я, а ты его бить не будешь.

. В шатер вошли генерал Чемберс, генерал Репнин и Александр Данилович Меншиков. Взяв по кубку вина из рук Макарова, сели где придется. Петр, поглядывая в рукопись фельдмаршала со своими пометками, карандашом отчерчивая и помечая на карте (стоя перед свечами и отмахиваясь от мошкары), — прочел военному совету ту диспозицию, которая через несколько часов привела в движение все войска, батареи и обозы.

Свирепость Петра на оскорбления русского войска иноземцем, была, по всей видимости, весьма искренней и неподдельной. Из первого отрывка можно было видеть зарисовку того, как именно бы царь мог относиться к своим солдатам.

Петр верил в Россию и в русское войско, и эта вера позволяла ему принимать смелые и, подчас, безумные решения. Гениальность Петра заключалась в его решимости: «В быстроте искать победы, а не в осторожности», которая часто, или почти всегда, приводила его к победе.

Итак, иностранный суперспециалист предполагал взятие шведской крепости за три месяца, русский царь давал на это три дня, что же сделал русский народ?

Н.Зауервейд. "Пётр I усмиряет своих солдат после взятия Нарвы"