t_kasatkina

Достоевский в этом романе исследует, что помогает человеку осуществить в себе Христа, и что ему может в этом помешать.Искусство Достоевского – область создания двусоставных образов; но здесь Достоевский создает еще и двойственные образы, двоящиеся образы. За каждым образом в романе «Идиот» обнаруживается две возможных сущности – и от человека и от окружающих его зависит, какую именно сущность он в себе проявит и какую сущность в нем увидит и актуализирует другой. Это роман о свободе человека.Очевидно, именно поэтому роман написан в притяжении к образу св. Франциска Ассизского. Отметим, что Джотто пишет фрески в церкви св. Франциска в Ассизи, представляя жизнь человека, умершего за пятьдесят лет до момента этой росписи, как жизнь еще одного Христа. Подчеркивая, что это может быть путем каждого человека. И все это – впервые в западноевропейском искусстве. В романе «Идиот» Достоевский попытается изобразить как жизнь Христа – жизнь своего современника.Если мы посмотрим на знаменитую фреску мастерской Джотто «Обручение Франциска с госпожой Бедностью», мы поймем, что она отразилась в двух сценах романа: в истории «иного счастья» с Мари и в сцене сватовства к Настасье Филипповне. Мы увидим и бедное платье Мари, и очень разные лица окружающих их, и даже мальчиков, бросающих камни.

«Я долго старался встретить Мари одну; наконец, мы встретились за деревней, у изгороди, на боковой тропинке в гору, за деревом. Тут я ей дал восемь франков и сказал ей, чтоб она берегла, потому что у меня больше уж не будет, а потом поцеловал ее…Вдруг в это время нас подглядели дети, целая толпа; я потом узнал, что они давно за мной подсматривали. Они начали свистать, хлопать в ладошки и смеяться, а Мари бросилась бежать. Я хотел было говорить, но они в меня стали камнями кидать. В тот же день все узнали, вся деревня; все обрушилось опять на Мари…» («Идиот». История Мари) Что касается второй упомянутой сцены, то только приняв во внимание историю любви Франциска к госпоже Бедности, можно понять смысл странного портрета Настасьи Филипповны: изображена прекрасная женщина, но это красота бледного лица, впалых щек и горящих глаз – красота больного, бледного и бедного лица. «Это необыкновенное по своей красоте и еще по чему-то лицо еще сильнее поразило его теперь. Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, - красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; странная красота!» («Идиот». Описание портрета Настасьи Филипповны) Св. Франциск становится как бы воспоминанием князя Мышкина в этой жизни. Явных указаний на св. Франциска в романе нет, своим лицом он в творчестве Достоевского появится впервые в романе «Братья Карамазовы», где будет назван «Pater seraphicus». Но мы знаем, что князь Мышкин впервые пробуждается к сознанию, услышав крик осла. «Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне даже хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня подействовало, что всё это чужое; это я понял. Чужое меня убивало. Совершенно пробудился я от этого мрака, помню, я вечером, в Базеле, при въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы все прояснело. С тех пор я ужасно люблю ослов» (Князь Мышкин) Он в этот момент словно впервые сознает себя в своем теле. Как мы помним, св. Франциск именовал тело свое «братом ослом». Осел вносит Христа в Иерусалим, причем Христос въезжает, сидя «на ослице и молодом осле» - словно освящая два полюса, два пола человеческой природы одновременно. Но на картине Симоне Крочефисси «Рождество Господне» осел истошно кричит, оповещая именно о Рождестве Христа, о сошествии Бога в земное тело.

Мышкин буквально скажет: «меня разбудил крик осла» - ибо осел приветствовал Божественную душу, очнувшуюся в земном теле – обновленного в человеке Христа. Надрывающийся крик осла – это крик экстаза, оргазма или эпилептического припадка, знаменующий душу, пересекающую границу между мирами.Князя Мышкина зовут Львом. Но когда его ударяет по щеке Ганя, Рогожин говорит: «будешь каяться, Ганька, что такую овцу обидел», - не сумев подобрать иного именования для князя. Брат Леоне овечка – имя любимого и самого приближенного спутника Франциска, сопровождавшего его в уединенных странствиях.Даже обилие людей с птичьими фамилиями в романе (огромные семейства Лебедевых, Иволгиных, Птицыных), с которыми общается и которых «имеет мысль поучать» князь Мышкин, напоминает нам о проповеди Франциска птицам.Эти отсылки не могут быть случайными просто в силу того, что они друг с другом рифмуются.Итак, роман – область двоящихся образов. За Настасьей Филипповной видна не только госпожа Бедность, объединяющая собой всех «возлюбленных» князя. День, в который начинается роман – день рождения Настасьи Филипповны, 27 ноября старого стиля. Но 27 ноября – это день празднования иконы Божией Матери Знамение. Это первый образ, мерцающий внутри героини, с которой мы знакомимся по ее портрету, появляющемуся в самых разных местах на протяжении первого дня.

« Царскосельская икона Божией Матери "Знамение" – сообщают нам справочники об этой иконе, - помещалась в XVIII – середине XX вв. в правой части небольшой придворной Царскосельской Знаменской церкви. Некоторыми подробностями письма она разнится от других известных икон "Знамения". Несмотря на древность иконы, в ней поражает необыкновенная ясность очертаний, живость цветов и теней. Святой лик отражает и глубокое смирение Пренепорочной Девы, и величие Царицы Небесной, и милосердие, и строгость. Замечают, что лицо Богородицы почти в одно и то же время производит на молящихся разные впечатления: то оно кажется светлым и умиленным, то вдруг темнеет и принимает строгий вид, хотя бы вы стояли на том же месте». «Два контраста», видимые одновременно или выступающие по очереди на первый план в зависимости от настроя созерцающего – так же, как в портрете Настасьи Филипповны. Однако тогда же нам сообщают, что в прихожей жилища Настасьи Филипповны стоит огромная статуя Венеры.

Вот две возможности, которые даны.Две возможности вырисовываются и за образом Аглаи. Достоевский намеренно и целенаправленно изображает трех сестер Епанчиных как трех граций.

«Генерал обладал цветущим семейством… подросли и созрели все три генеральские дочери, Александра, Аделаида и Аглая… все три были замечательно хороши собой, младшая была даже совсем красавица… все три отличались образованием, умом и талантами… они замечательно любили друг друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола - младшей. В обществе они не только не любили выставляться, но даже были слишком скромны. Никто не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе понимают. Старшая была музыкантша, средняя была замечательный живописец… Все три девицы Епанчины были барышни здоровые, цветущие, рослые, с удивительными плечами, с мощною грудью, с сильными, почти как у мужчин, руками, и конечно вследствие своей силы и здоровья, любили иногда хорошо покушать… установившийся согласный конклав трех девиц сплошь да рядом начинал пересиливать… » Говоря о качествах барышень, князь умолчит только об Аглае: «красоту трудно судить, красота – загадка». Очевидно, что они видятся ему в этот момент как три грации – две повернуты к зрителю лицом, одна, стоящая посередине, - спиной. Так что стоящей посередине просто не видно. Кстати, Аглая – самая младшая из трех граций.Но в письме Мышкина в начале второй части романа, где он описывает то, что видит духовным зрением, они уже расположены совершенно иначе: « Сколько раз вы все три бывали мне очень нужны, но из всех трех я видел одну только вас. Вы мне нужны, очень нужны» («Идиот». Из письма кн. Мышкина к Аглае) Он видит их так, как видит св. Франциск удаляющихся в небесные дали трех добродетелей на алтарной панели Соссетты «Обручение св. Франциска с госпожой Бедностью»: тут именно средняя, госпожа Бедность, обернулась к нему.

Перед нами вновь две возможности: естественной природы – и высшей, духовной – Божественной – природы человека, которые даны и здесь.Причем совпадает не только восприятие высшей природы обеих прекрасных дам. Три грации, в профаном мире воспринимавшиеся как спутницы Афродиты, в эзотерической культуре почитались тремя аспектами Афродиты. Так что и на уровне естественной природы Настасья Филипповна и Аглая – «почти одно и то же», недаром князь скажет про последнюю: красива, «почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое», а в конце романа признается, что хотел бы «любить двоих». Он, как неоплатоники Возрождения, не узнает красоту в лицо («E non si puo conoscer per lo viso») – потому что сразу смотрит глубже, или, по словам русского поэта Максимилиана Волошина, «не видит лиц и верит именам» - тем глубинным именам, которые и есть сущности. Он тот, кто видит верхнюю природу, отказываясь замечать нижнюю. Он тот, кто видит единство явлений, отказываясь замечать их обособление и противостояние.И вот в этом он поступает не так, как поступал св. Франциск. Св. Франциск считал, что должен воспитывать естественную природу, чтобы приближать ее к Богу. Образец такого воспитания – его проповедь птицам. Князь Мышкин склонен скорее прощать и игнорировать нижнюю природу, полагая, что тогда она исчезнет сама собой: он видел, как Аглаю одолевал мрак, но «он не верил мраку, и мрак отступал». Но мрак отступал лишь до определенного момента, когда пренебрегаемая низшая природа восстала и взяла свое.В случае Настасьи Филипповны победила высшая природа, но это стоило жизни героине, намеренно пошедшей под нож Рогожина (всегда будившего в ней низшую природу: в этом смысле очень характерно его рассуждение о том, что с князем она «не такая», а с ним «вот именно такая»).Здесь нужно заметить, что Настасья Филипповна и Аглая все время соотносятся между собой как свет и блеск (у одной глаза горят – у другой блестят (имя «Аглая» и значит «блеск» - то есть – отраженный свет)); как полнота сущности и ее аспект (Венера – грация); как оригинал и портрет (в сцене их встречи в конце романа Аглая будет описана теми же чертами, какими изображен портрет Настасьи Филипповны в начале романа).Сущность итальянского Возрождения, по словам Уберто Мотта, состояла в том, что Церковь решилась не отвернуть и не проигнорировать, как это было прежде, но воспитать и воцерковить естественную природу. Церковь и св. Франциск понимают, что с этой природой нужно работать. Ее нужно возводить. Потому что свет может преодолеть эту двойственность, хотя и путем жертвы, но блеск – не может.Богоматерь побеждает в Настасье Филипповне в тот момент, когда ей предлагают на выбор: стать образом любви, отдающейся в жертву, или образом любви, требующей жертв. Когда один из толпы, взирающей на нее в подвенечном платье (заметим тут опять возможную двойственность: невеста Христова или Афродита, богиня плодоносящей природной любви), восклицает: «Княгиня! За такую княгиню я бы душу продал! “Ценою жизни ночь мою…”», намекая на вызов Клеопатры, предложившей купить ее ночь под условием, что счастливый любовник будет казнен на следующее утро.Две стоящие за героиней сущности соотносятся следующим образом: человек, выбравший свою христианскую сущность, оказывается в пространстве свободы, в пространстве возможности осуществления еще неосуществленного, в пространстве прямой, как стрела, истории (которой нет нигде, кроме как в христианстве), образующейся только одним – совершившимся в ней неповторимым событием – Боговоплощением. Потому что даже появление «второго Христа» - Франциска – это не повторение того же события, а прямо противоположное событие: там Бог вочеловечился – здесь человек обожился.В притяжении образа Афродиты героиня оказывается в пространстве воспроизведения архетипа, в области «вечного возвращения». Никакой свободы нет – кроме осознанного повторения того, что уже однажды свершилось («знающего судьба ведет – незнающего тащит»). Люди здесь – всего-навсего «места присутствия» сущностей, повторяющих круги своих историй.Настасья Филипповна бежит от себя – Афродиты, себя – Клеопатры, для того чтобы в доме Рогожина было осуществлено «Успение Богоматери». Князь Мышкин найдет ее в алькове за зелеными занавесками, со сбившимися в ногах кружевами – в них пена, из которой вышла Афродита, преображается в облака, на которых возносится Богоматерь.

Недаром вошедшие на третьи сутки в дом Рогожина люди обнаружили там идиота-князя и Рогожина в белой горячке – но не слова не было упомянуто о теле Настасьи Филипповны, словно исчезнувшем, как и тело Богоматери в Вознесении.О фамилии князя на первых страницах говорит Лебедев: «в “Истории” Карамзина найти можно и должно». В «Истории» Н. Карамзина есть только один Мышкин – первый строитель храма Успения Богоматери (построенного потом итальянским архитектором Аристотелем Фиораванти). Храм, возведенный архитектором Мышкиным обрушился под тяжестью лестницы, ведущей на хоры.Когда князь Мышкин впервые приходит в дом Рогожина, он долго идет по дому, то поднимаясь на две-три ступеньки, то спускаясь на столько же. То есть, можно представить, что его ведут по обрушенной лестнице недостроенного храма «Успения», который и будет реализован в конце романа явленным нам героиней образом Успения.Один американский режиссер, ставивший «Идиота», в конце спектакля положил на сцене Настасью Филипповну в позе «Мертвого Христа» Ганса Гольбейна Младшего (эта картина висит над дверью в доме Рогожина). Он абсолютно уловил выраженный в романе принцип, особенно если учесть, что для западного человека «Христос» Гольбейна – это не Христос, умерший и не воскресший, как о том говорилось на протяжение двух веков в русской культуре, но Христос в первом движении воскресения. Обратим внимание хотя бы на начавшие сжиматься пальцы, соскребающие пелену под телом. Картина Гольбейна есть преображение того, что изображено в нижней части «Троицы» Мазаччо в церкви Санта-Мария Новелла: скелет, лежащий в низкой каменной нише. Надпись над ним гласит: «Я был таким как ты, ты будешь таким, как я», - указывая созерцающему живому на неизбежность смерти. Это идея естественной, низшей природы человека.

Картина же Гольбейна должна была помещаться как надгробие над рядом таких же узких гробов в нише собора в Базеле. И Христос словно говорит тем, кто лежит под ним: «Я был таким же, как ты, ты будешь таким же, как Я», - возвещая радость воскресения.

Может показаться странным, что за образом Настасьи Филипповны мы видим как Богоматерь, так и Христа (особенно характерны здесь слова Рогожина о том, что крови из-под левой груди вытекла всего лишь «столовая ложка» - аллюзия на то, как подают причастие в православной церкви). Но ведь образ Богоматери Знамение представляет собой фигуру Христа, вписанную в фигуру Богоматери…Можно сказать, что структура романа, применительно к образу князя Мышкина (но, как мы видели, и других персонажей), повторяет структуру картины Рафаэля «Преображение». Рафаэль в своей картине воспроизводит изложение события Преображения Господня в трех синоптических евангелиях, где говорится, что в момент преображения Христа перед тремя учениками на горе Фавор остальные его ученики в селении под горой не могли изгнать духа из мальчика-эпилептика (мы помним, что эпилепсия – это та самая болезнь, от которой страдает князь Мышкин).Но одновременно Рафаэль создает огромный символ: в то время, как люди внизу видят припадок одержимого «духом немым и глухим», избранные ученики Христовы на высоте видят таинство Преображения.

Рафаэль создает удивительную систему жестов персонажей, обратим внимание только на самое важное: трое, сжав руку и вытянув перст, указывают на мальчика в припадке, двое слева указывают перстом на Христа, обратив взоры на больного и окружающих его, двое простирают открытые длани ко Христу почти тем же жестом, каким сам Христос простирает их к Отцу, соединяя небо и землю, благословляя исцеленное мироздание. Один из двух – сам мальчик, поднявший одну руку ввысь, словно принимая благословение Христово и другой рукой передавая его земле (невзможно не заметить, что Рафаэль рисует позу мальчика в виде буквы Алеф, в которой зашифровано "и непрестанное чудо присутствия Бога в мире" (Михаэль Лайтман)).Кто-то внизу требует исцеления и сосредоточен на больной и страдающей природе человека, кто-то обещает исцеление от Того, кто сейчас не с ними, а на горе, но только один одержимый мальчик в нижней группе обратил белые глаза на то, что происходит вверху, и кажется, что не видя того, что вокруг него, он созерцает Преображение. Рафаэль каким-то образом соотносит Преображение Христа и припадок ребенка (а мы помним, что эпилептик – не только князь Мышкин, но и Достоевский…).Христос, сошедший с горы, исцелил мальчика. Мы уже говорили, что это не означает – вернул к средней норме. Это означает: вернул ему цельную и неповрежденную природу. Мальчик стал одним из немногих, кто оказался способен принять исцеление – к чему редко оказывались способны те, кто уже обладал средней нормой здоровья. У них и так было все хорошо, и им было нечего просить. Об исцелении просит – и оказывается ближе всего ко Христу тот, кто, казалось бы, был дальше всего от него.Князь Мышкин – одержимый отрок Рафаэля. Но оказывается, что он и есть – образ Христа.