Я — сбрасываю кожу, как змея, я — как крапива, прожигаю платье, но то, что щас шипит в твоих объятьях, кричит и жжется — разве это я?

Нет, в том шиповнике, что цвёл до издыханья, до черноты, до угля — у забора я до сих пор стою как тот невзрачный мальчик за пять минут — до счастья и позора.

Ну что ж поделать, если не совпавший ни там, ни здесь — со мной, по крайней мере — ты пах моей щекой, моей мужской рубашкой ещё до всех моих стихотворений.

— За всё про всё одна лишь просьба есть: за то, что мы не были и не будем — люби меня таким, каким я есть, таким–каким–я–нет — меня другие любят.

…Я не надеюсь, ни с одним из вас ни там, ни здесь совпасть, — но в это лето мне кажется, что кто–то любит нас, имперских, взрослых, солнечных, раздетых.

Из душного цветочного огня он нас прижмёт к себе, а мы — ему ответим… Ещё я знаю, что на целом свете, уже лет десять, больше нет тебя.

…ты мне приснилась постаревшей, какой–то жёлтой, неуверенной в себе, и всё, что есть во мне мужского, содрогнулось от жалости и нелюбви к тебе.

Однако, всё это — значенья не имело, по крайней мере, по сравненью с тем — как ты, с каким–то детским вызовом сидела — на самом краешке куриной слепоты…

Но я не выдержал — свою мужскую муку, и вот тогда — из солнечного сна — ты — старой девочкой, безвременной старухой, ты так внимательно взглянула — на меня.

Но все сама отлично понимая, ты поперхнулась собственной судьбой — и засмеялась — вечно молодая — над нашей пошлостью и трусостью мужской.

…Мой сон прошёл, но я не просыпался, и снилось мне, что я плыву во сне, как и положено мужчине, содрогаясь от отвращенья — к самому себе.

Надеюсь, верю, знаю — непременно настанет день, когда при свете дня, с таким же ласковым, бесстыжим сожаленьем один из вас — посмотрит на меня

и станет мне так ясно и понятно, что всё, что есть, — не стыд, не пыль, не прах, а только — розовые голубые пятна в моих смеющихся — еще живых — глазах.

ШИПОВНИК — РАСПАДАЮЩИЙСЯ НА ЧАСТИ

Всё сбудется — не завтра, не сегодня, не в этой жизни и не после смерти… Но боже, как горит твоя изнанка, что мне все кажется, что мы с тобой бессмертны.

Как тот — другой — трепещущий у школы, измятый весь, с пурпурной головой (да не измятый ты — лиловый ты, лиловый, вульгарный, страшный, черный, черный — мой!).

А был еще один — с чуть розоватой кожей, когда я тоже выбился из сил и только повторял: о боже, боже, боже… Мне кажется, что был еще — четвертый, но я его забыл.

Да нет же, вот и ты — меня в конце предавший (ну, пусть на площади, ну пусть перед народом), зато я помню, как ты сладко пахнешь — то кашей гречневой, то молоком, то медом.

— Я, столько лет к вам всем протягивавший руки, как будто требовавший не любви, а денег, — да неужели я не вынесу разлуки, особенно когда она — навеки.

За то, что вы — своей мужской работой, меня с ума сводили ежедневно, за то, что пахли вы — мужским и крепким потом, мы с вами встретимся — (все сразу!) непременно.

…Но что–то мне сегодня подсказало: не в этот раз и не на этом свете. Нет, мой бесценный, это ты — бессмертен, а я в тебе — умру, тридцатилетним.

За вас за всех — трепещущих у школы, сгоревший весь, с изнанкою лица… — Да не сгоревший я, — лиловый я, лиловый, пурпурный, розовый, багровый — до конца…

В тот год, когда мы жили на земле (и никогда об этом не жалели), на черной, круглой, выспренной — в апреле ты почему–то думал обо мне.

Как раз мать–мачеха так дымно зацвела, и в длинных сумерках я вышел из машины ( она была чужая, но была!)… …И в этот год, и в этот синий час — (как водится со мной: в последний раз ) мне снова захотелось быть — любимым.

Но я растер на пыльные ладони весь это первый, мокрый, лживый цвет: того, что надо мне, — того на свете нет, но я хочу, чтоб ты меня — запомнил…

— Ведь это я, я десять раз на дню, катавший пальцами, как мякиш или глину, одну большую мысль, что я тебя люблю, (хоть эта мысль мне — невыносима), стою сейчас — в куриной слепоте (я, понимавший все так медленно, но ясно) в протертых джинсах, не в своем уме.

…в тот год, когда мы жили на земле — на этой подлой, подлой, но — прекрасной.

ШИПОВНИК FOREVER

1. За то, что ты — не абы как, а трижды — вдруг вспыхнувший в моей июньской тьме, я все равно тебя — когда–нибудь увижу: в гробу, в России, в дочери, во сне.

2. Я тебя обожаю… За то, что — имперский, тяжелый, засучив рукава, так насмешливо, так безнадежно ты смотрел на меня (слишком красный и слишком лиловый) — ты за это за всё мне приснился вчера — белоснежным.

3. Дорогой мой, желанный, единственный, счастье мое! — всё, что я обещал, — всё сбылось (только всё как–то слиплось, слежалось…). …Но зато — о, как долго томилось мужское твоё молоко, как смешно и по–детски оно на твои рукава — проливалось.

4. Я искал тебя — всю свою жизнь на таком подмосковном ветру, я писал тебе длинные письма, но всё бесполезно. — Я увидел тебя в первый раз — в одна тыща затёртом году, а теперь ты меня положил на лопатки — на теплую землю.

5. Так что — я ненавижу тебя… И за весь мой истерзанный вид, за шиповник, несбывшийся мой, и за весь твой volksvagen позорный… (…дорогой мой, бесценный, родной — у тебя ничего не болит?)

— У меня ничего не болит, я хотел бы — в четвертый, в четвертый.

Мужает голос и грубеет тело, но всё по–прежнему во мне — свежо и звонко. Я подниму себя — привычно, между делом, легко и убеждённо, как ребёнка.

А ранней осенью — жизнь зацветёт, как школа, начнёт букетами и ранцами кидаться, но зрелость с юностью — как школьник и дошкольник, всё меж собой никак не сговорятся.

Но — солнце — правду — выскажет в упор и также в зеркале, как зелень, отразится, когда из ванны выйдешь в коридор ты — с мокрой головою, как лисица.

…Чем ближе осень — ярче подоконник, чем дальше школа — тем ещё ужасней и я сижу в углу, как второгодник, и свет стоит столбом — как старшеклассник.

Мне нравится, что жизнь со мной — груба и так насмешлива, подробна и невместна: я подниму своим привычным жестом легко и убежденно — прядь со лба.

Ведь сколько раз уже — в очередном аду — я прижимал к лицу свои мужские руки и полагал, что я иду — к концу, а шёл, как правило, к какой–то новой муке.

Ну так простимся же — по–царски, без обид, здесь и сейчас, откинув одеяло, — нам только жизнь и зрелость — предстоит, как раньше смерть и детство предстояло.

Дмитрий Воденников © Идея сайта, создание и техническая поддержка - dns и leo bloom Дизайн - kava_bata